Глазами очевидца (репортаж с места событий)

Глазами очевидца

 …Я маленькая, мне без пяти дней девять лет, первый класс закончила в Ленинграде, хорошо помню адрес, где мы живем. Мы с мамой отдыхаем в деревне под Витебском, много ягод, воздух свежий, простор. Недавно родился мой младшенький братик, он тоже с нами. Ждем папу! Мои родители решили пожить здесь дней двадцать - двадцать пять. Скоро мой день рождения, будет праздник, будут подарки!

Вдруг все взрослые стали плакать, говорят, что Витебск очень быстро заняли немцы?! У маменьки моей беда: она переживает… В одной руке - братик, ему еще и годика нет, а второй рукой она мою руку держит. Из меня помощница, наверное, плохая... Хотя мне уже 9 лет!

Слышу, взрослые говорят, что Белоруссию оккупировали. Не знаю точно, что это значит, но сама видела вчера, как русские солдатики, молодые ребята, в окружении были: раненые дяденьки, без одежды, все в крови. Хорошо, что это еще июнь месяц. Белоруссия - это лес и болото, солдатики бродят по дорогам, а карательные отряды ездят на мотоциклах своих, шныряют, ищут ребят наших. Я слышала, как в карательных отрядах фашисты на губных гармошках играют, им-то весело…

Мы с мамой вообще не знаем, куда пойти. Папа не приехал, он пошел в ополчение. Жилья у нас никакого нет. Женщина, у которой мы отдыхали, попросила нас уйти. Я не виню эту женщину, тетку Прасковью. Она ведь помогает солдатикам, прячет их. Они в дома заходят ночью, им надо где-то в сено закопаться, полежать, покушать, если еда есть. А карательные отряды, если увидели, что солдатик у какой-то семьи отдыхает, сразу солдатика и всю семью очередью из автомата, невзирая на младенцев. Тетка Прасковья нас жалела и отправила, чтобы и нас не расстреляли.

Теперь мы живем у дедушки Иванько. Мама надолго уходит, братика поручает мне и дедушке. Меня она с собой никогда не берет, чтобы я не видела, как она унижается, попрошайничает. А я маму люблю и не осуждаю, это не стыдно, когда денег нет, родных тоже. Нас тут все называют "ленинградщики". Несколько дней уже мама ходит по миру, рассказывает, что везде шныряют карательные отряды, поэтому она где убежит, где в крапиву спрячется. Я очень боюсь за мамочку…

Сегодня гуляла с братиком на улице. Вот что видела: бедные наши солдатики идут кучкой, даже не пойму, кто кого ведет, подпирают друг друга плечом, окровавленные, какими-то белыми тряпками забинтованные. Я уже потом спрашивала, что это за тряпки. Мне сказали, что они разрывали нижнее белье, рубашки и забинтовывались. Если только солдатики заходят в какой-нибудь дом, сарай, где солома лежит, чтобы отдохнуть, женщины тогда сразу же с протянутыми руками, с едой им навстречу бегут. Местные жители подсказывают, как пробраться к партизанам. Мне страшно, очень страшно!

Я не учусь, потому что нет школы. А немцы все ходят и ходят. Вслед за небольшими карательными отрядами в деревню сразу же приходят партизаны. Им надо добыть винтовки, боеприпасы… Они ночью приходят, тайком, поэтому я их не видела.

Я слышу шум и крики, даже вопли! Фашисты заставляют стариков быстро построить виселицу, а потом нас всех выгоняют на улицу и на наших глазах вешают людей для устрашения. Не хочу смотреть, прячусь, но мама говорит: «Смотри, а то сразу пуля прилетит». Много раз я уже видела, как людей расстреливали, как издевались, поэтому верю маме. Смотрю через ресницы, как наших пленных привязали к фашистским мотоциклам, возят их, а они все в крови, потому что на спинах у них по живому телу вырезали звезды или полосы (ремни). Меня удивляет, что они, бедненькие, к мотоциклу привязаны, но даже не кричат. Взрослые люди мне объясняют, что они вряд ли даже живые в этот момент. Меня в дрожь бросает, а кричать нельзя…

Идет 1942 год. Вчера в соседней деревне фашисты жгли живьем людей. Мы только слышали ночью, как горят какие-то помещения, полностью забитые людьми. Крики и стоны, плач детский.. И крик так далеко слышен…За несколько километров видно зарево.

Пришел страшный день, сегодня нас пришли жечь! Строений в деревне почти нет, мы и еще многие соседи в погребах да в землянках устроились. Сидим, ждем, никто не спит, страшно, жутко мне. Кто-то увидел, что деревня окружена, и смыкается это кольцо из фашистов! Что нас ждет? Как это – умирать, я не хочу! Боюсь!

Собирают всех из погребов, землянок… Нас загоняют всех в небольшое помещение в виде сарая! Как мы все туда войдем? Душно! Тесно! Я жмусь к маме! Офицер посмотрел и понял, что мы, все жители деревни, не поместимся там. Взмахивает рукой! Дает команду: «Отстрелять часть!»

Стреляют! Стреляют! Мама, мамочка! Мама как-то оказалась в середине всей толпы, пули летят, а я за маму держусь. Не доходит, что я сейчас тоже могу упасть. Люди вокруг падают! Мертвые! Мою маму взяли на допрос! Женщины сразу не понимают, отправляют меня к мамке. Куда мне идти, куда? Бандеровец автоматом в грудь мне, чтобы я к мамке не рвалась! Ой! Не бейте меня, дяденька! Я не виновата! Нас снова в сарай загоняют! Мама! Спаси!...

Я должна умереть? Почему сейчас? Мне еще нет одиннадцати лет… Зачем они забили всё досками? Обнесли сеном, соломой? Подожгли?!.. А-а!

Я слышу, как кто-то колотится в сарай! Мама! Спаси меня! Кто-то бросился нас спасать! Умудрились все-таки отколотить, успели открыть доски! Бежать, бежать отсюда… От смерти, от ужаса! Я спаслась! Я жива! Нам просто повезло, что немцы ушли, не стали дожидаться нашей муки, пока все догорит. А тут наши, партизаны! Ведь почти у каждого партизана здесь родные горели.

Слышала, когда немцы сжигали дома, они закрывали ставни, потому что женщины разбивали окна и детей выбрасывали на улицу. Я думала, чтобы малышей спасти, а оказалось, чтобы их, младенцев, детей до двух лет, из пулемета расстреляли. Так лучше, чем ребенок будет мучиться, долго гореть… Бандеровцы… Они злее фашистов… Они вокруг домов стоят, не уходят, смотрят, как люди горят. На плече автомат, а в руках вилы держат. Зачем? А вот ребенка вилами подцепливают и в сено или в солому горящие бросают. Даже немецкие солдаты не могли все это терпеть и стали в домах ставни закрывать, чтобы не видеть эти зверства.

Освобождают Белоруссию, партизаны воссоединяются с фронтом. Нас оставляют. Зачем фронту такой балласт? Меня определили в приют. Моя первая воспитательница - без руки. Я все время кушать хочу. Голод мучает! Воспитатели отправляют нас к каким-нибудь родственникам, чтобы там покормиться. Я сижу, мне идти некуда. Плакать нет сил.

Иногда нас берут в семьи. Партизаны сдерживают немцев, нас куда-то от войны, от боев, везут на лошадях. Идет техника. Нас, детей, приучили, что нужно только сзади на телеге держаться за перекладину. Вот так мы бежим за лошадьми.

...Переправа. К реке очень высокий склон. И вот как страшно ржут лошади! Лошадка понимает, что очень быстро бежит под гору, понимает, что она падает в воду, а сзади телега с оглоблей: никуда не выскочишь. Это ржание! Этот плач лошадиный! Страх! Обстрел начался! Немцы низко летают и стреляют. Женщина сидит на корточках, а ее ребенок кричит! Тетеньки подбежали, чтобы взять этого ребенка, а женщина-то убита…

После войны началась нелегкая трудовая жизнь.

Поделись с друзьями!

Комментарии


Очень реалистичные воспоминания. Страшное слово - ВОЙНА!
Спасибо. Воспоминания реальные, просто ученица написала их от первого лица, прожив историю вместе с ветераном.
или Зарегистрируйтесь чтобы оставить комментарий.